[reposted post]Троллейбусные хождения
maxkatz
reposted by n1maerd
Делюсь краткими новостями, сегодня опять полдня носился с троллейбусной темой.

Пресс-конференция Ликсутова и Бирюкова в Интерфаксе

Аккредитовался на пресс-конференцию. Мероприятие, конечно, удивительное — не понимаю, как уважающие себя журналисты на такое ходят. Почти полтора часа спикеры выступали со скучнейшими казёнными речами про то, как всё станет хорошо и славно, и про то, какие плохие и ужасные троллейбусы. Ну, а затем позволили 10 минут позадавать им вопросы.

Успели 4 вопроса. 3 совершенно мирных, а четвёртый задал я. Звучал он так:

— объясните, почему в рамках такого дорогостоящего проекта вы понижаете уровень обслуживания пассажиров общественного транспорта? Троллейбус это более высокий уровень обслуживания, чем автобус. В нём не воняет, в нем тихо, приятнее ехать, он экологичный и это наша история города. Можно просто реконструировать контактную сеть, а вы хотите её снять. Зачем в рамках проекта «Моя улица» ухудшать, пусть не сильно, но ухудшать город?

Ликсутов на этот вопрос опять ответил, что ухудшение будет не такое уж и сильное, а реконструкция обойдётся в МИЛЛИАРДЫ и МИЛЛИАРДЫ.
Уточняющий вопрос задать было нельзя, а то я бы поинтересовался откуда цифры.

Судя по тому, что после окончания мероприятия небольшая пресс-конференция собралась уже вокруг меня, я туда не зря сходил.


Кузьминов выловлен на встрече с жителями

Депутат Кузьминов, отказавшийся со мной встречаться, был выловлен на встрече с жителями, которая у него проходила во дворе



Ну, как выловлен, о встрече в твиттере сообщили его помощники. Не то что я сам прибежал бузить, я так не делаю.

Ярослав Иванович поговорил со мной минуты полторы, для такого дела специально даже на встречу был вызвал Михаил Блинкин (с которым я часа 3 общался вчера). Кузьминов произнёс совершенно абсурдный аргумент, толкаемый мэрией, о том, что троллейбус не такой уж и экологичный и надо ещё всё посчитать, прежде чем делать такие заявления, а на уточняющие вопросы депутат отвечать не стал и уехал.

UITP

Тут пока подробности не могу рассказать, скоро будут. Международный союз общественного транспорта никогда ранее не видывал таких масштабов погрома и готов сотрудничать


Меня атаковали в блогах. Удивительно, конечно — сколько я защищал мэрию в моменты, когда уж все на них нападали, и не получил за это ни копейки. Несколько раз мне даже прямо Ликсутов звонил и благодарил за принципиальную позицию (было приятно, позиция действительно была принципиальной).
И вот у нас разногласия и они заказывают омерзительнейшую заказуху. Ну я уж не говорю про содержание постов, где нелепым образом нам пытаются доказать, что автобус экологичнее троллейбуса на самом деле. Как будто в Москве совсем уж идиоты живут









Это реально вот их линия обороны — внезапно обнаружили, что троллейбус не экологичный вид транспорта, и автобус теперь нас всех спасёт (а это нелепый абсурд, не подтверждённый, конечно, ни одним исследованием).

Но кроме неё там омерзительные личные наезды на меня. Я у них теперь продажный! Видимо, Навальному продался








Так вот у нас мэрия про троллейбусы разговаривает с интересующимися жителями.

Эта ситуация ужасно меня злит.

Во-первых, приняли вредное и ошибочное решение без обсуждения с экспертами. Блинкин тот же от меня узнал про планы.
Во-вторых, хотели провести его в тишине, чтобы никто не узнал, хорошо хоть письмо мне слили.
В-третьих, когда всё вскрылось, то упёрлись рогом и не хотят слушать никого. Ведущие мировые эксперты письма на эту тему писали, и скоро я их опубликую.
В-четвёртых, врут публично про экологию (ну, вообще абсурд невероятный) и про экономику (у самих же есть исследование, которое говорит, что троллейбус выгоднее) и про стоимость реконструкции (скоро опубликую детали),
В-пятых, вместо нормальной дискуссии с интересующимся темой москивчом (который директор НКО и депутат) поливают его говном в блогах, переходя на личности.

На следующей неделе, наверное, будем открывать штаб «Москвичи за троллейбус» и раздавать москвичам листовки. Я хочу раздать несколько сот тысяч листовок, чтобы москвичи понимали, что происходит в городе, и знали аргументацию.

Буду держать вас в курсе дальше


Нетонущий пост
n1maerd
Привет.
Меня зовут Сергей.



⌘ ⌘ ⌘

Вещи и сны
n1maerd
Ребята, мои рукописные размышления переехали для специально созданный для этого блог, вот этот:



Последнее время я веду этот ЖЖ в режиме вялого копипаста, почти полностью перейдя
в свой основной блог и в социальные сети: вконтакте, фейсбук, твиттер и инстаграм.

Допускаю, что в обозримом будущем мой ЖЖ будет снова рассказывать о моей жизни,
то есть станет исполнять роль, ради которой он и был когда-то давно создан.

Ну а пока — не знаю.
Tags:

✍ 30
n1maerd




Он почувствовал неладное сразу после того, как вошёл внутрь. Пласт воздуха, стиснутый между холодным бетонным полом и огромным жестяным куполом, насыщенный запахом специй, фруктов и мяса, вёл себя очень странно — словно это и не воздух вовсе. На третий шаг плоскость бытия чуть накренилась, и ему пришлось сделать лишнее движение, чтобы удержаться на ногах. Мир сопротивлялся, словно стрела, выпускаемая из лука. А может, это он и есть стрела? Это не мешает ему одновременно быть и луком, и целью.

Что за чертовщина? Он всего лишь пришёл на рынок, он никогда не употреблял алкоголя и наркотиков (если не считать аскорбинок). Пульс, кажется, нормальный, давление и температура в норме, и явно больше атмосферных. Но в то же время всё, что происходит, похоже на сумасшествие всех систем управления сознанием. Штурвал рвётся из рук, словно обезумевшая кобра, которую бьют электротоком. Стрелки индикаторов превратились в маленькие вентиляторы, цифровые табло либо бессмысленно мигают, либо просто горят все разом. Идти одновременно и тяжело, и хочется — тело само несёт себя, правда не понимает, куда именно. Рынок гудит своей жизнью, люди меняют еду на железо и бумагу, и никому нет дела до человека, который сходит с ума в томительном

предчувствии превращения или перевоплощения
отставить спасение-мщение, расслабленный шаг
и сжатый кулак. горение, флюоресценция, спад
запах копчёных лещей, чай, эссенция, мигрень
humor of senses? сладкие фрукты, в сетчатой
сумке — рыба. без двенадцати пять или нет
— без пяти двенадцать. в клетках гранита
на полу, свет расслабленного лампового
дня укачивает и без музыки. менять не
менять? схватиться руками, привстав
устав, засыпая, не засыпав. исчезая
не исчезав. остаться? возможно ли
нет это вынести, не выносив. нет
ответа, даже для тех, кто ответ
не спросив. и танец по острию
тупого ножа, словно в кулак
себя самого зажать, ждать
недолго осталось, колен
касалась материя дня
разрывая меня, она
танцуя, кружилась
всё осмысленней
жилось, былось
принималось.
и я, на щите
со щитом,
остался
в дыму
оно и
или
я.

Вселенная грустно выдохнула, пылинки замерли в воздухе, каждая точно на том самом месте, которое было отведено предназначением. Женщина за прилавком острым ножом отделяла полоску бараньего мяса с худой туши — она так и замерла, словно вмёрзла в своего барана. Колхозный рынок с сыром, молоком, травами и персиками, со свининой и говядиной, с глиняной печкой для выпекания узбекских лепёшек, с торговками пакетами и скрипучими тележками, с голубями и грязными лампами под потолком застыла даже без пара от горячего дыхания в прохладном августовском воздухе. Мир полетел под откос, и одинокий покупатель фруктов и рыбы, странно качавшийся последние несколько секунд, прямо между цветами на продажу и лотком с мёдом достиг

просветления.
Tags:

✍ 29
n1maerd
kot_на_Instagram



Дюжина шагов вниз по вечно скользкой лестнице. Кроме меня по ней изредка спускаются лишь старческие ноги, старательно утеплённые войлоком, другие, вечно грязные и кожаные, с гвоздями в подошве и стальным укреплённым носком, да четыре влажные лапы. Первый замок еще сопротивляется для порядка, второй сдаётся гораздо быстрей. Пыльная деревянная лестница, спящая головой вниз, охватившая руками свои тощие и редкие рёбра. Выступающий край крыши, грозящий совершить непредсказуемую лоботомию неосторожному путнику. Налобный фонарь, пожирающий темноту, грязные ладони, вечно холодный металл двери. Сразу за входом, справа — гроздь выключателей, висящих на пластиковых ветках, пульсирующих электричеством.

Первая лампочка разрывает мрак и освещает продолговатую бетонную коробку коридора, по левую руку — длинная чугунная труба с водой, по правую — широкий деревянный щит, от серого пола до серого потолка. Щит разделяется на ровные двери с ржавыми замками, скрипучими петлями и рукописными цифрами на неструганных спинах. 4...5...7. Интересно, где чёртова шестёрка? Впрочем, ладно, мне нужна дверь номер 11.

Вторая лампочка освещает стол и три стула. Они стоят в широкой комнате с аналогичной обстановкой — шведский нищенский минимализм подвального помещения. Влажная теплота труб, гудение электрического щита. Рядом с ними спит старая кухонная плита, которую притащили на травматическое изъятие алюминиевых органов, без наркоза и шанса на отмену операции. В толстой стене сжатым веком прорезалось окно, которое никогда не открывалось. Я смотрю на то, как мимо моего лица по улице проходят чьи-то ноги. Звуки улицы проникают в царство вечного мрака, отражаются от шершавых стен, переплетаются, словно изящные пальцы артиста. По трубам журчит вода, я слышу своё дыхание и припоминаю, зачем я прошагал двенадцать шагов, открыл две двери и бездарно трачу драгоценные батарейки в налобном фонаре.

Третья лампочка — и третий коридор. Пачки старых газет, над старым столом — икона из коробки шоколадных конфет, прикреплена картонным ликом отражать тусклый свет, он здесь редкий гость. Оторванные каблуки и подошвы, лопаты, поставленные в угол за неизвестные провинности, в старой кофейной банке затаились обувные ножи. Я щекочу световым кругом старое желтое дерево, ища нужную мне цифру. 9...10... Вот, то, что нужно. Пальцы вспомнили редкий навык и открыли замок — его можно положить на стол, руки еще пригодятся. Одна чуть приподнимает дверь за замочное ухо, вторая отворяет. За дверью в каморке два на три метра спрятались в вечном заточении вещи, сосланные сюда за ненадобностью. Коричневые костюмы для холодильников, белые макинтоши для макинтошей. Десятки банок с пылью расселись под лавками, над головой, на верхних полках спят старые лыжи, с кожаными дугами креплений и широкими морщинами, не знавшими специальных кремов. Пласты человеческой жизни, покорно лежащие в темноте, они даже не тянут руки и не здороваются. Вещи, потерявшие надежду снова стать нужными, отправленные в вечную ссылку, в чистилище между теплом человеческого бытия и абсолютным забвением на свалке, не надеющиеся на маленькое предательство и смену хозяина. Я привёл им нового сокамерника — пакет с кухонным барахлом, который более не нужен маме, и который она просила отнести в подвал, бросить в темницу времени. Я аккуратно ставлю осуждённого на полку, быстро закрываю дверь одиннадцатой камеры и ухожу, гася за собой три лампочки, закрывая два замка и поднимаясь на дюжину шагов наверх, не оглядываясь.
Tags:

✍ 28
n1maerd




От неоправданно высокой скорости машину качает и подбрасывает. На лобовом стекле кокетливо болтаются дешевый ароматизатор воздуха с надписью «Сексоголик» и крестик, ажурный словно фантазийные чулки. Девушка ведёт машину изящным движением одной руки, вторая без устали отвечает на звонки и сообщения. Она постоянно переключает радиостанции, полуденное солнце играет на зеркалах, а воздух с шумом засасывается в щель приоткрытого окна и треплет мои волосы. Когда мы доедем, она откроет багажник и я полезу за чемоданами, от вида девушки-водителя такси в коротком платье водитель и грузчик застынут на месте и разинут рты, широкие, словно открытый кузов их хлебовоза.

Шесть лопастей проворачиваются на тридцать градусов, потом еще на тридцать, еще и еще, и очень скоро они сливаются в сплошной круг низкочастотного шума. Сначала первый, потом второй — винты разрывают влажный воздух на мелкие клочки. Самолёт плачет тонкими струйками по иллюминаторам, сырые шины и насквозь мокрый сотрудник наземной службы с таким же серым лицом. Я лечу спиной вперёд, справа от меня финская девушка с кожей цвета кровьсмолоком пристёгнута наискось, словно рождественский торт. Пять минут назад она убила муху чёрной кожаной перчаткой. Между стёклами иллюминатора свил паутинку крохотный паучок, а за сетью его липких нитей голубое, белое и зелёное сходит с ума с безумном вестибулярном танце. Желудок и сердце меняются местами, а душа бегает вдоль позвоночника в пятки и обратно. Пока хельсинский грозовой фронт подкидывает меня в кресле на потеху привязным ремням, буквы в «Нью-Йоркере» скачут по винтажной странице. Час назад совсем маленький «Бомбардье» творил со мной еще более страшные штуки, взбираясь по спирали в самый корень небольшого тайфуна с молниями и джигой по хрупкой нервной системе. Причесать лес реактивным выхлопом, повернуться на тонком крыле вокруг неизвестной деревни, вытереть вспотевшие ладони о брюки, удивиться чудовищной мощи семьсот сорок седьмого, взмывающего вверх, и сразу же по дуге ныряющего в белесую дождевую полосу. Вода в пластиковом стаканчике вдруг решает набежать волной на один из бортов, демонстрируя нереальный эффект инерционного искажения пространства. Моё сознание делает так же, я закрываю глаза, глубоко вдыхаю и начинаю придумывать слова в диапазоне от агрофобии до аэрографии.

Триста шестьдесят шагов по узкой винтовой лестнице на шпиль с громоотводом ценой в сбитое дыхание и на одну монетку в кармане — в любом случае, не нужно поднимать с собой лишний вес. Зелёный трамвай с номером десять протискивает своё узкое змеевидное тело мимо домов, приспособленных для холода. В сумке — бутылка крепкого игристого, созревшего в стране, приспособленной для климата тёплого, белый скрипучий сыр, немного мяса и сёмга, нежная и алая, словно губы. Всю ночь льёт дождь, соседи напротив отчаялись высушить одеяло, грузно осевшее на верёвках. Ревущие мотоциклы под мужчинами, которые покрыкты бородами и татуировками. Пешком босыми ногами по километрам гладких досок, лежащих на поверхности бесконечного болота. Огромные чайки жадно клянчат ржаные булочки и предвещают бурю. Одна из них садится на нос парома, которому всё равно на дождь и прочие глупости. Тощий и продрогший моряк поджимает одну ногу и чрезвычайно смешно показывает чайке её саму в полёте — его коллеги веселятся и про себя готовятся спасти несчастного из перепончатых лап чудовища. Чайке хорошо, у неё хотя бы есть свои крылья, мне же приходится полагаться на чужие и железные. В следующей жизни я стану чайкой, которая боится летать.
Tags:

✍ 27
n1maerd




Вечно холодная вода течет быстро и незаметно, чёрная, словно щедрый раствор сажи. Никакие психические практики не помогут справиться с тысячами холодных иголок — в такую воду нельзя входить, можно только запрыгивать или падать. Сложить руки над головой, и выгнуться в толще воде рыбкой, выталкивая себя на поверхность.

Привычное и родное не приживается с новым и чужеродным. Антенна сотовой связи торчит на высокой сосне, раздваивающейся вилкой на головокружительной высоте — на этой сосне я любил играть в прятки с дятлом, который ловко упрыгивал от меня вокруг ствола. В сельпо, где я менял собранные бутылки на сливочный пломбир или тратил выпрошенную у родителей купюру на шоколад, теперь можно расплатиться карточкой — терминал соседствует с потемневшими от времени счётами. Мой айфон лежит на столе, под которым я в детстве ходил пешком. Чёрные джипы цвета свежей сажи месят колёсами дороги, по которым я в детстве ходил босиком, не боясь ни горячего песка, ни острых сосновых колючек. Паук на окне, казавшийся раньше страшным чудовищем, потерял свою магическую силу страха, став обычным. А может, обычным стал я сам?

С ней совершенно невозможно бороться. Любая попытка противодействия гарантировано обречена на провал. Мои тщетные попытки спасти чистоту рук и лёгких утопают в сухой и текучей чёрной массе. Она находит любую удобную щель, чтобы устремиться туда нескончаемым потоком, покорно ждёт малейшего дуновения ветерка, чтобы сбежать из ёмкости на тёмных крыльях, вырастающих совершенно магическим образом. Мирриады углеродных частиц образуют поглощают свет, дрожат, словно желе. Я поддаюсь искушению и опускаю в неё кисть. Она утопает в абсолютной черноте, безболезненно ампутируя мне руку, но пальцы оказываются в мягкой невесомости всего на пару секунд. Затем я вытаскиваю их, не рассчитав скорость, и сажа взметается вверх в чёрном вихре, гася и так слишком слабый свет чердачного окна. У меня есть всего несколько секунд, чтобы накинуть на лицо хирургическую маску, что, впрочем, не делает меня похожим на врача — сейчас я покрыт тонким, равномерным, несмываемым слоем чёрной сажи. Маленькая капелька пота, зародившаяся межд лопаток, достигает пояса вязкой и смолянистой, словно нефть. Два часа на чердаке, проведенные за ежегодной чисткой печных труб, давно научили меня главному правилу — ни в коем случае нельзя чихать. Лучше даже не пробовать.

Каково это, задавать себе вопросы, на которые невозможно получить ответ, и даже наоборот — страшно когда-нибудь обнаружить ответ в себе? Каково это, напугать себя так, чтобы превратиться из заики в зайку? Каково это, поцеловать себя в чёрную, как сажа, совесть, а потом ударить себя по щеке? Каково это, связать навечно синей изолентой две противоположности, которые если не ноги, то точно не костыли? Каково это, закатать себя в жесть, а потом спасти, разорвав тонкий металл голыми руками, без консервного ножа? Каково это, срубить дерево чтобы построить дом, а потом сжечь его и пожарить на свежих углях зефир, насадив его на последнюю уцелевшую ветку. Я узнаю о себе из писем, которые пишу себе сам, отправляю их во вскрытом, словно вены, конверте, бросая без марки и обратного адреса в старый почтовый ящик, который не дождётся почтальона.
Tags:

✍ 26
n1maerd




Моя деревенская зубная щетка отпраздновала своё одиннадцатилетние — она стареет и седеет вместе со мной. Ветхий кусочек пластика с редкой щетинкой лежит в красном футляре на шкафу, по соседству расположился тюбик зубной пасты со вкусом хвои и шишек. Вкус настолько натурален, что иногда я ощущаю во рту те самые хвою и шишки. Моим стаканам для чая везёт меньше — фаянсовые панк-рокеры советской эпохи умирают молодыми, по одному в год, от чьей-то дрогнувшей руки.

Маленькая, пахнущая керосином и пылью машина времени гарантировано отправляет меня в детство. Полтора часа и двести рублей за бумажный билет, который сам себя советует не нагревать. Я спускаюсь с железной подножки, разминая уставшие ноги, зажмуриваю глаз и отчётливо вижу, как лиственницы во дворе дома стали на ладонь повыше, дедушка — пониже на пару пальцев и постарше на три дюжины морщин. В маленькой комнате с щелями в полу, сквозь которые видно испуганные мышиные глаза, на стенах висит несколько часов — из каждого угла тикает вечность. Моё полотенце, в которое я укутывался на речке, словно Нерон, тонет в руках и кажется тоненькой, узенькой тряпочкой — где его пушистость и бесконечность? Если на траву лечь и зажмурить глаза, ладонями завязать, заклинание сказать? Всё зря. Мои пятнистые штаны, в которых я тонул, спасая маму, а потом ловил по всей речке бельё, плывущее по тёмной воде огромными молочными кляксами — они стали мне малы. Между поясом и животом уже не пролезает кулак. Всё выросло, и живот и кулак, только штаны остались где-то там, куда не вернёшься.

Место силы искажает время вокруг себя. Начинается гроза, впитывая в мокрые небеса мою смутную, иррациональную тревогу. Дедушка почти что бегом заносит в сарай чеснок, хватая его головы за длинные зеленые косы. Я запутываюсь ногом в сапоге и едва не падаю — я уже почти что инородное, как сердце, которое два пересадили обратно, и ему тесно в груди. Мою любимую красную смородину склевали птицы, смог набрать только горсть сочных, рубиновых ягод. Забор совсем покосился. Сейчас я лягу на старую, скрипучую кровать, один уголк которой заткнут старой фуфайкой, закрою глаза и буду слушать, как рябина щекочет ветками железо над моей головой. Мы с детством уснём одновременно, друг в друге — завтра проснётся кто-то один.
Tags:

✍ 25
n1maerd




Огромный стальной кит греет серый бок на не слишком ласковом августейшем солнце, и готовится втянуть в себя полсотни душ, путешествующих из железного города в столицу церквей, резных палисадов и страшноватых, мелких речек. Перед автобусом уже растянулась очередь желающих — брюки и джинсы утопают по колено в липкой массе сумок, рюкзаков, мешков и пакетов. Кто-то держит в руках сигарету, грустно загибающуюся вниз пепельной шеей, а кто-то — собаку, которая одинаково дрожит при любой температуре воздуха. Откинув ковровую чёлку, за огромной витриной лобового стекла замерла большая женщина в светоотражающей жилетке и сумочке, перекинутой по диагонали. Скоро людские горошины займут своё место — каждый в соответствии с номером по бумажке, и железная коробка понесёт их по холмистой трассе. Впрочем, я жду другой автобус. Расписание с пунктами назначения на его лице перевернуто вверх ногами, и я с удивлением читаю случайнополучившееся на иврите: .אני כל כך מצטער Да, мне тоже очень жаль.

Коробка для вологодского молока делается из какого-то особо прочного и жёсткого картона. Каждый раз, наливая молока в стакан, я с трудом разрываю руками этот серый, пахнущий деревом псевдоаллюминий. Впрочем, вкусное молоко нивелирует любые затраты — в белом видится сочное и зелёное, чёрное и тёплое. Молоко из коробки просится под микроволны, совсем ненадолго, чтобы слои прохладного и горячего остались на разной глубине, тогда они смешаются, даря невероятное ощущение единства противоположностей в одном маленьком глотке.

Скорая помощь подкатила к крулосуточному магазину, и уставший фельдшер вышел, оставив дверь открытой — врачи хотят кушать даже после всех страхов длинной дневной смены. В темноте дверного проёма затаились людские боль и ужас, секунды томительного полёта над разбитым асфальтом и под сине-красной мигалкой. Мимо проехало с десяток легковых и безучастных, прокатил грузный камаз, обнявший свой прицеп для очистки улиц. Вдалеке грохочет пустой трамвай, убаюкивая своего кондуктора. Девушки в лёгких платьях стучат копытцами, сбиваясь в стаи по интересам или бредут за ручку с конвоирами, отобравшими их сумки для сохранения. Дорогие машины с распахнутыми ртами глушителей урчат и медленно ползут в общем потоке. Я ворую ресторанный вайфай, в метре от меня длинная женская ножка с острым каблуком скрещивается с мужской ногой, обутой в лофер. Город сверху похож на огромный пульт управления, горящий жёлтыми, белыми, синими индикаторами. Чья-то невидимая рука без устали переключает их всю ночь, а на утро, устав, одним взмахом вырубает все сразу.
Tags:

✍ 24
n1maerd




Я разрываю липкую ткань мокрого воздуха, невидимые края хлещут меня по ушам. Немецкая военная куртка еще держится, хотя вода начинает заползать змейками в десятки карманов, щедро разбросанных по непромокаемому нейлону цвета влажного песка — сейчас этот цвет как никогда кстати. Смотреть вперёд стало почти невозможно, поэтому я подставляю начинающему дождю велошлем и начинаю покорно считать обороты ног, сжатых туклипсами. Резина колеса нахмурилась с пепельного до цвета мокрого асфальта — сейчас этот цвет как никогда кстати. Велосипед летит с горки, совмещая в себе живительно-вращательные движения колёс и опасно-скользящие — словно острый нож, нагретый до глубоватого свечения, приложенный к большому куску знаменитого вологодского масла. Спереди я заметно темней, чем сзади, спереди передо мной сыто урчит плоский зад автобуса, засосавший меня в воздушный мешок, а сзади нетерпеливо елозит что-то быстрое и легковое.

Я вылетаю вниз, на пустую набережную — дюжина зонтов приплясывает на дожде под весёлые песни о любимом городе. В трёх метрах в холодной реке плещется огромная мыльница спасательной лодки — два спасателя в пуховых бушлатах пытаются раскурить цыгарки в мокром и холодном речном воздухе. Два клоуна весело разрывают на части мокрого верёвочного удава — от такого веселья хочется плакать. Пирожки задыхаются в пластиковых мешках, пластиковый стаканчик чая в руках продавщицы превратился в маленькую градирню. Диджей за стареньким макбуком вращает на воображаемых вертушках патриотические песни, которые вполне сойдут за психическое оружие. Я увожу в влажном кармане симпатичный браслет, сплетённый из чешского стекла пожилыми, но умелыми руками. Прозрачные слёзы и рубиновые капли — сейчас этот цвет как никогда кстати. Мне предстоит километр вверх на ногах и с перехваченным вниз рулём, а я уже вся мокрая и горю. Остановите велосипед, я, пожалуйста сойду — с ума.

Сверху всегда всё самое красивое. Малина, идеально ровная и выпуклая, словно грудь порноактрисы. Алая клубника нескромных размеров, пучки небритого укропа, дробь черники и картечь крыжовника. Комнатные цветы вытягивают шеи из пакетов и газет, в которые их бережно укутали старушки. В старое дерево прилавка воткнут не менее старая сталь ножа, рядом с ней вповалку лежат желтые трофеи — по сто рублей за кулёчек маленьких лисиц. Свежесваренное и сладкое спит по банкам. Тягучее золото, с трудом добытое насекомыми, разливается по запросу в свою тару. Белая жидкость, с трудом добытое крупными млекопитающими, продаётся чуть подальше. Золотое и белое — сейчас эти цветка как никогда кстати.

Двадцать лет назад в этот день я весело смотрел на чёрный пластик игровой приставки — мне так хотелось поскорей достать его из коробки, что я разорвал плотный упаковочный пенопласт голыми детскими ручонками. Пятнадцать лет назад я грустно смотрел на армейский бинокль, который стоил безумных денег и был совершенно мне бесполезен — разве что в сумке из под бинокля я долгое время я носил запасные грузила и поплавки на деревенской рыбалке. Десять лет назад я весело смотрел на спортивный пневматический пистолет, который был еще более бесполезен, чем бинокль, но который хотя бы стрелял маленькими свинцовыми капельками, дырявя банку из-под пепси-колы. Пять лет назад я не смотрел ни на что — родители предусмотрительно уехали в день рождения в деревню, я проснулся, нашёл в морозилке пачку пельменей, обнявшихся в огромный комок, и включил компьютер. Сегодня я видел кошку, вертикально бегущую по оконному стеклу по отражениям разлетающихся голубей. Телефон разрывался от незнакомых номеров, Аня тихонечно рисовала французские буквы на разноцветных бумажках на моём рабочем столе. Я перевёл даты почти во всех социальных сетях, но кое-где забыл. На столе лежат двадцать шесть свечей, словно парафиновые деревья, поваленные ветром на тропинку жизни. Интересно, что же будет дальше?
Tags:

?

Log in

No account? Create an account