Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

✍ 27





Вечно холодная вода течет быстро и незаметно, чёрная, словно щедрый раствор сажи. Никакие психические практики не помогут справиться с тысячами холодных иголок — в такую воду нельзя входить, можно только запрыгивать или падать. Сложить руки над головой, и выгнуться в толще воде рыбкой, выталкивая себя на поверхность.

Привычное и родное не приживается с новым и чужеродным. Антенна сотовой связи торчит на высокой сосне, раздваивающейся вилкой на головокружительной высоте — на этой сосне я любил играть в прятки с дятлом, который ловко упрыгивал от меня вокруг ствола. В сельпо, где я менял собранные бутылки на сливочный пломбир или тратил выпрошенную у родителей купюру на шоколад, теперь можно расплатиться карточкой — терминал соседствует с потемневшими от времени счётами. Мой айфон лежит на столе, под которым я в детстве ходил пешком. Чёрные джипы цвета свежей сажи месят колёсами дороги, по которым я в детстве ходил босиком, не боясь ни горячего песка, ни острых сосновых колючек. Паук на окне, казавшийся раньше страшным чудовищем, потерял свою магическую силу страха, став обычным. А может, обычным стал я сам?

С ней совершенно невозможно бороться. Любая попытка противодействия гарантировано обречена на провал. Мои тщетные попытки спасти чистоту рук и лёгких утопают в сухой и текучей чёрной массе. Она находит любую удобную щель, чтобы устремиться туда нескончаемым потоком, покорно ждёт малейшего дуновения ветерка, чтобы сбежать из ёмкости на тёмных крыльях, вырастающих совершенно магическим образом. Мирриады углеродных частиц образуют поглощают свет, дрожат, словно желе. Я поддаюсь искушению и опускаю в неё кисть. Она утопает в абсолютной черноте, безболезненно ампутируя мне руку, но пальцы оказываются в мягкой невесомости всего на пару секунд. Затем я вытаскиваю их, не рассчитав скорость, и сажа взметается вверх в чёрном вихре, гася и так слишком слабый свет чердачного окна. У меня есть всего несколько секунд, чтобы накинуть на лицо хирургическую маску, что, впрочем, не делает меня похожим на врача — сейчас я покрыт тонким, равномерным, несмываемым слоем чёрной сажи. Маленькая капелька пота, зародившаяся межд лопаток, достигает пояса вязкой и смолянистой, словно нефть. Два часа на чердаке, проведенные за ежегодной чисткой печных труб, давно научили меня главному правилу — ни в коем случае нельзя чихать. Лучше даже не пробовать.

Каково это, задавать себе вопросы, на которые невозможно получить ответ, и даже наоборот — страшно когда-нибудь обнаружить ответ в себе? Каково это, напугать себя так, чтобы превратиться из заики в зайку? Каково это, поцеловать себя в чёрную, как сажа, совесть, а потом ударить себя по щеке? Каково это, связать навечно синей изолентой две противоположности, которые если не ноги, то точно не костыли? Каково это, закатать себя в жесть, а потом спасти, разорвав тонкий металл голыми руками, без консервного ножа? Каково это, срубить дерево чтобы построить дом, а потом сжечь его и пожарить на свежих углях зефир, насадив его на последнюю уцелевшую ветку. Я узнаю о себе из писем, которые пишу себе сам, отправляю их во вскрытом, словно вены, конверте, бросая без марки и обратного адреса в старый почтовый ящик, который не дождётся почтальона.

✍ 25





Огромный стальной кит греет серый бок на не слишком ласковом августейшем солнце, и готовится втянуть в себя полсотни душ, путешествующих из железного города в столицу церквей, резных палисадов и страшноватых, мелких речек. Перед автобусом уже растянулась очередь желающих — брюки и джинсы утопают по колено в липкой массе сумок, рюкзаков, мешков и пакетов. Кто-то держит в руках сигарету, грустно загибающуюся вниз пепельной шеей, а кто-то — собаку, которая одинаково дрожит при любой температуре воздуха. Откинув ковровую чёлку, за огромной витриной лобового стекла замерла большая женщина в светоотражающей жилетке и сумочке, перекинутой по диагонали. Скоро людские горошины займут своё место — каждый в соответствии с номером по бумажке, и железная коробка понесёт их по холмистой трассе. Впрочем, я жду другой автобус. Расписание с пунктами назначения на его лице перевернуто вверх ногами, и я с удивлением читаю случайнополучившееся на иврите: .אני כל כך מצטער Да, мне тоже очень жаль.

Коробка для вологодского молока делается из какого-то особо прочного и жёсткого картона. Каждый раз, наливая молока в стакан, я с трудом разрываю руками этот серый, пахнущий деревом псевдоаллюминий. Впрочем, вкусное молоко нивелирует любые затраты — в белом видится сочное и зелёное, чёрное и тёплое. Молоко из коробки просится под микроволны, совсем ненадолго, чтобы слои прохладного и горячего остались на разной глубине, тогда они смешаются, даря невероятное ощущение единства противоположностей в одном маленьком глотке.

Скорая помощь подкатила к крулосуточному магазину, и уставший фельдшер вышел, оставив дверь открытой — врачи хотят кушать даже после всех страхов длинной дневной смены. В темноте дверного проёма затаились людские боль и ужас, секунды томительного полёта над разбитым асфальтом и под сине-красной мигалкой. Мимо проехало с десяток легковых и безучастных, прокатил грузный камаз, обнявший свой прицеп для очистки улиц. Вдалеке грохочет пустой трамвай, убаюкивая своего кондуктора. Девушки в лёгких платьях стучат копытцами, сбиваясь в стаи по интересам или бредут за ручку с конвоирами, отобравшими их сумки для сохранения. Дорогие машины с распахнутыми ртами глушителей урчат и медленно ползут в общем потоке. Я ворую ресторанный вайфай, в метре от меня длинная женская ножка с острым каблуком скрещивается с мужской ногой, обутой в лофер. Город сверху похож на огромный пульт управления, горящий жёлтыми, белыми, синими индикаторами. Чья-то невидимая рука без устали переключает их всю ночь, а на утро, устав, одним взмахом вырубает все сразу.

✍ 24





Я разрываю липкую ткань мокрого воздуха, невидимые края хлещут меня по ушам. Немецкая военная куртка еще держится, хотя вода начинает заползать змейками в десятки карманов, щедро разбросанных по непромокаемому нейлону цвета влажного песка — сейчас этот цвет как никогда кстати. Смотреть вперёд стало почти невозможно, поэтому я подставляю начинающему дождю велошлем и начинаю покорно считать обороты ног, сжатых туклипсами. Резина колеса нахмурилась с пепельного до цвета мокрого асфальта — сейчас этот цвет как никогда кстати. Велосипед летит с горки, совмещая в себе живительно-вращательные движения колёс и опасно-скользящие — словно острый нож, нагретый до глубоватого свечения, приложенный к большому куску знаменитого вологодского масла. Спереди я заметно темней, чем сзади, спереди передо мной сыто урчит плоский зад автобуса, засосавший меня в воздушный мешок, а сзади нетерпеливо елозит что-то быстрое и легковое.

Я вылетаю вниз, на пустую набережную — дюжина зонтов приплясывает на дожде под весёлые песни о любимом городе. В трёх метрах в холодной реке плещется огромная мыльница спасательной лодки — два спасателя в пуховых бушлатах пытаются раскурить цыгарки в мокром и холодном речном воздухе. Два клоуна весело разрывают на части мокрого верёвочного удава — от такого веселья хочется плакать. Пирожки задыхаются в пластиковых мешках, пластиковый стаканчик чая в руках продавщицы превратился в маленькую градирню. Диджей за стареньким макбуком вращает на воображаемых вертушках патриотические песни, которые вполне сойдут за психическое оружие. Я увожу в влажном кармане симпатичный браслет, сплетённый из чешского стекла пожилыми, но умелыми руками. Прозрачные слёзы и рубиновые капли — сейчас этот цвет как никогда кстати. Мне предстоит километр вверх на ногах и с перехваченным вниз рулём, а я уже вся мокрая и горю. Остановите велосипед, я, пожалуйста сойду — с ума.

Сверху всегда всё самое красивое. Малина, идеально ровная и выпуклая, словно грудь порноактрисы. Алая клубника нескромных размеров, пучки небритого укропа, дробь черники и картечь крыжовника. Комнатные цветы вытягивают шеи из пакетов и газет, в которые их бережно укутали старушки. В старое дерево прилавка воткнут не менее старая сталь ножа, рядом с ней вповалку лежат желтые трофеи — по сто рублей за кулёчек маленьких лисиц. Свежесваренное и сладкое спит по банкам. Тягучее золото, с трудом добытое насекомыми, разливается по запросу в свою тару. Белая жидкость, с трудом добытое крупными млекопитающими, продаётся чуть подальше. Золотое и белое — сейчас эти цветка как никогда кстати.

Двадцать лет назад в этот день я весело смотрел на чёрный пластик игровой приставки — мне так хотелось поскорей достать его из коробки, что я разорвал плотный упаковочный пенопласт голыми детскими ручонками. Пятнадцать лет назад я грустно смотрел на армейский бинокль, который стоил безумных денег и был совершенно мне бесполезен — разве что в сумке из под бинокля я долгое время я носил запасные грузила и поплавки на деревенской рыбалке. Десять лет назад я весело смотрел на спортивный пневматический пистолет, который был еще более бесполезен, чем бинокль, но который хотя бы стрелял маленькими свинцовыми капельками, дырявя банку из-под пепси-колы. Пять лет назад я не смотрел ни на что — родители предусмотрительно уехали в день рождения в деревню, я проснулся, нашёл в морозилке пачку пельменей, обнявшихся в огромный комок, и включил компьютер. Сегодня я видел кошку, вертикально бегущую по оконному стеклу по отражениям разлетающихся голубей. Телефон разрывался от незнакомых номеров, Аня тихонечно рисовала французские буквы на разноцветных бумажках на моём рабочем столе. Я перевёл даты почти во всех социальных сетях, но кое-где забыл. На столе лежат двадцать шесть свечей, словно парафиновые деревья, поваленные ветром на тропинку жизни. Интересно, что же будет дальше?

✍ 23





Она вдруг остановилась — маленький красный человечек остановил легкую поступь беговых New Balance,. Стоять на месте тяжело, особенно если в ушах пульсирует ритм, поэтому ноги слега играют, пританцовывая на месте. Городские доспехи на голое тело: слим-джинсы, которые достаточно приличные и достаточно облегающие, объемный и тонкий пуловер цвета вкусного каппучино, кожаная бесформенная сумка со всем на свете. В лучах прохладного солнца блестят серёжки и глаза. Красное меняется на зеленое — ноги снова шьют быстрыми, лёгкими стежками. Навстречу спешит другая, красная юбка в пол трепещет на ветру, облегая ноги, практически обнажая их. Сверху что-то белое и мурашки, шейный платок вытянулся длинным бежевым языком, грозясь облизать лицо случайному прохожему. Они сходятся посреди дороги, перерезая нить внимания, словно ножницы. Я смотрю на них сбоку и сверху, нас разделяет три стекла — два тонких оконных и одно толстое стекло бокала. Никто ни о чём не знает, я улыбаюсь и пью молоко.

Грубая серебрянная проволока дороги тянется среди хмурых деревьев, смыкающихся над ней словно огромная хвойная пасть. Машина летит вперёд, подпрыгивая, нагибаясь и двигая белым телом влево и вправо. Я пристёгнут в железной коробке, между мной и асфальтом — жалкие несколько сантиметров. Закрываю глаза и представляю, как амортизаторы гулко ухают от каждой новой ямы, выбирая почти всю свою длину, и мне страшновато думать о том, что будет, когда они наконец выберут её. Навигатор обиженно протестует против превышения скорости. Далеко впереди качается горячий и пыльный обелиск, пересчитывающий трещины в асфальтами дюжиной своих колёс. Желтая пуля режется бесконечной зеленой пилой на миллионы сливочных осколков, и никак не разрежется до конца. Мимо проносятся россыпи овец, тощие коровы с рёбрами напоказ, спокойные коты на пеньках, глаза домов, закрытые деревянными веками, речки и мосты, костыли вышек сотовой связи и таблички с оленями, вставшими на дыбы. Машина, уставшая плестить за кем-то и так слишком быстрым, взрывается двигателем, и утекает направо и вперёд, но моё тело по инерции продолжает двигаться прямо. Я сглатываю и закрываю глаза внутри закрытых глаз.

Дождь шелестит на листьям и бетону, раздробленному на куски силой прорастающей из него природы. Мои плечи становятся темными, прямо как моё настроение. Во влажном воздухе тетива поёт особенно печально. Стрела преодолевает восемнадцать шагов, не имея ног, лишь два правых пера и одно левое, разбрасывая в стороны капли дождя, случайно оказавшиеся на пути. Незатянутая латунная гайка прицела позволяет ему постепенно сползать по планке, поднимая лук выше, увеличивая фантомную дистанцию стрельбы. Пальцы ушли назад, тетива свистнула и стрела сбежала значительно выше мишени, преодолела три десятка шагов до защитной сетки, с лёгкостью перемахнула над ней в двух метрах и упала где-то далеко в сырой траве, настолько высокой, что вскоре станет влажным даже моё лицо. Это первая стрела, которая сбежала и первая, которую я не нашёл.

Июль

Ночные велопокатания, День рождения с тортом, веревочный городок, парад под окнами, Пандорины прогулки, бадминтон и РХЧП.



Кстати, написал в блоге о прошедшей поездке в Питер.